Министерство культуры Республики Татарстан

Контакты •  Карта сайта •  Гостевая книга •  Поиск по сайту •  Ссылки

Офис Елабужского государственного музея-заповедника
Марк Бент

ГлавнаяБиблиотека Серебряного векаЕлабуга в жизни Марка Бента

Библиотека Серебряного века

06.01.2016

Елабуга в жизни Марка Бента

Людмила Пахомова журналист ЕГМЗ

Все, кто знал Марка Бента, считают его личностью неординарной. Мы жили несколько лет в одном городе, но никогда не были лично знакомы. Однако я о нём слышала, причём не раз, и это имя всегда ассоциировалось у меня с чем-то необычным, даже загадочным.


Марк Бент в Елабуге
Марк Бент в Елабуге

Марк Бент в Елабуге

Вот почему на вечер памяти Марка Бента, проходивший в Библиотеке Серебряного века Елабужского государственного музея-заповедника, я шла с особенным интересом. Правда, всё вышло не так, как ожидалось. Во-первых, в библиотеке не оказалось Натальи Александровны Вердеревской, благодаря которой безвестный учитель сельской школы стал преподавателем Елабужского педагогического института и смог защитить кандидатскую диссертацию. Во-вторых, карта памяти на диктофоне заполнилась как в то время, когда о Марке Бенте стал рассказывать Алексей Куклин. Поэтому и с той, и с другим были взяты позднее отдельные интервью. Пусть и они станут данью памяти доктору филологических наук, профессору Челябинского университета Марку Иосифовичу Бенту.

Вечер в Библиотеке Серебряного века начался с постановки, рассказывающей о том, как второкурсник Воронежского университета Марк Бент был в 1957 году исключён из этого высшего учебного заведения за то, что отказался участвовать в выборах. О том, что он решил заняться самообразованием и вписал в тетрадь 282 имени русских и зарубежных писателей, чьи произведения намеревался прочитать. О том, что он всё же закончил, хотя и заочно, университет в Ростове-на-Дону и, работая сельским учителем, написал письма с просьбой принять на работу в десятки вузов страны. Приглашение пришло только из Елабуги. Смогли участники вечера ощутить также атмосферу, царившую во время экзаменов, которые принимал Марк Бент.

При подготовке этой постановки, да и всего вечера заведующему Библиотекой Серебряного века Андрею Иванову очень помогла книга «Я весь — литература». Она включает статьи по истории и теории литературы, написанные Марком Бентом в разные годы. А подготовлено это издание было после смерти профессора его женой Алевтиной и дочерью Марией. Они же являются авторами большой вступительной статьи, отражающей главные этапы жизни и деятельности учёного и педагога. Составители включили в книгу две публикации «Судьба и стихи Марины Цветаевой (1976) и «Он… с радостью подписал бы договор с дьяволом»: (Шесть вечеров с Бальзаком: после просмотра телефильма «Блеск и нищета куртизанок»)» (1977), которые вышли в елабужской газете «Новая Кама». Это были последние годы пребывания Марка Бента в Елабуге, в 1978 году он был принят на работу в Челябинский университет.

На вечере памяти Марка Бента (экзамен)
На вечере памяти Марка Бента (экзамен) Фото Л.Пахомовой

На вечере памяти Марка Бента (экзамен)

Но вернёмся к Елабуге. Во вступительной статье книги «Я весь — литература» читаем: «В 1970-е годы на кафедре литературы Елабужского пединститута сложилась исключительно благоприятная творческая атмосфера: молодые люди, которые окончили разные университеты, с воодушевлением занимались преподаванием и научной деятельностью. Небольшая в численном отношении «провинциальная» кафедра дала путёвку в жизнь нескольким профессорам, которые внесли заметный вклад в развитие отечественного литературоведения. Там, в Елабуге, началась творческая дружба М.И.Бента и Н.Д.Тамарченко, которая поддерживалась на протяжении многих лет, ушли из жизни оба не только в один год, но и буквально друг за другом».

Два этих имени стоят рядом и в книге воспоминаний кандидата исторических наук М.С.Берсона «Дорогие моей памяти люди», выпущенной в 1994 году в Елабуге. В очерке «Далёкое — близкое… (Из истории культурной жизни Елабуги 1960–70 годов)» он пишет: «Вскоре после приезда Н.Д.Тамарченко в Елабуге появился ещё один молодой филолог — Марк Иосифович Бент…

Из сельской глубинки Краснодарского края приехал к нам преподаватель зарубежной литературы. Приняли его по настоянию Н.А.Вердеревской, каким-то «седьмым» чувством угадавшей в сельском учителе талант литературоведа…

При встрече меня поразила внешность нового педагога. Высокий, элегантный в хорошо отутюженном и изящно сшитом чёрном костюме. Светлая рубашка с модным воротником, в тон тщательно вывязанный галстук, блестящие золочёные запонки и заколка. Никто из нас не носил тогда запонок и заколок на галстуке. И ещё поразил профиль: то ли Блок, то ли профиль с автопортретов Пушкина… И речь!

В ней никогда не было ни единого лишнего слова, междометия, он говорил, как будто читал с листа (очень деликатно и внимательно склонившись к собеседнику) тщательно отредактированный текст. И в то же время это была не письменная, а устная речь…

Нужно сказать, что его образованность поражала всех, с кем сталкивался М.И.Бент. Уже вскоре после знакомства с ним Н.Д.Тамарченко говорил мне, что по своим обширным знаниям этот молодой ассистент — профессор. Н.Тамарченко подчеркнул, что говорит это, помня своего отца-профессора, его характеристики сути профессорства».

Евгений Поспелов
Евгений Поспелов Фото Л.Пахомовой

Евгений Поспелов

Одним из выступавших на вечере памяти Марка Бента был елабужский поэт, лауреат Литературной премии имени Марины Цветаевой Евгений Поспелов. Ему было о чём рассказать, ведь М.Бент сыграл когда-то в его жизни очень важную, если не определяющую роль. Молодой поэт принёс ему свои верлибры и рифмованные стихи и получил рецензию, после которой любой другой поставил бы крест на сочинительстве. Он сохранил давний отзыв М.Бента и прочёл его в Библиотеке Серебряного века. Цитируем рецензию с небольшими сокращениями:

      «Последний шаг пред вечностью глухой —
      Ноги моей последний отпечаток,
      Последний всплеск руки, последний крик немой. —
      Миг жизни за спиной, который был так краток.

      * * *

      Ты сказала ПРОЩАЙ,
      или слов я расслышать не смог?
      Ну, так знай,
      что для торных дорог
      не готов
      этот кладезь стихов,
      и давай позабудем свои голоса,
      и роса
      окропит пускай наши глаза.
      И тогда
      мы вернёмся на луг
      голубой
      и с тобой потеряемся там навсегда.

Нравится? Эти стихи я написал в подражание Вам буквально за считанные минуты. Это оказалось на редкость легко, т. к. не потребовало ничего, кроме нанизывания случайно подвернувшихся слов. Смысл (точнее, мнимая многозначительность) появился уже под конец, а вначале не было ни чувства, ни образа, просто сочетания слов, за которые автоматически цеплялись другие…

«Поэзия вся езда в незнаемое». Эти слова Маяковского я, помнится, цитировал Вам. То есть каждое слово поэта должно быть сказано в п е р в ы е. Иначе — молчи поэт! В Ваших стихах заёмность слов выдаёт заёмность чувств. Манерность заголовков, претенциозность во всём: от посвящения (Аполлинеру!) до «антуража» (где вы живёте? в Париже?) — всё это звучит, как ненамеренная пародия, это, простите меня, хлам и шлак на обочине поэзии прошедших десятилетий, мёртвая оболочка некогда реально существовавших переживаний, поэтический ширпотреб…

По Вашим стихам можно следить за кругом вашего чтения… Это допустимо, как форма ученичества, но не иначе.

Ещё несколько замечаний. Тривиальность: «звериный чувственный оскал», «бормоча невнятно» и так далее в каждом стихотворении. Необязательность словосочетаний — случайность мыслей. Полная замкнутость на себе. Отсутствие поэтической дистанции между Вашими впечатлениями, встречами, связями, разговорами и поэтическим откликом на них. Я уже говорил о том, что поэзия «общезначима». Поэтому между «Я помню чудное мгновенье» — и запиской Пушкина Соболевскому, в которой он хвастает победой над А.П.Керн, — дистанция, созданная «магическим кристаллом» искусства.

Поразительное — при таком обилии стихов, при таком многозначительном слоге — отсутствие серьёзных чувств и мыслей: всё одно — поэт, сигарета, губы… У Вас не чувствуется ни этической, ни поэтической, ни политической позиции…

Я думаю, что вы на ложном пути…»

Получив эту рецензию, Евгений Поспелов, по его словам, испытал настоящий шок. Вначале он с полгода вообще не брался за перо, а позднее сжёг почти все свои ранние стихи, а это — около 40 блокнотов и рукописи двух сборников.

Вспоминая то давнее время, получивший признание елабужский поэт сказал, что он благодарен Марку Бенту, который направил его и поднял на какую-то новую ступень. Евгений Поспелов прочитал несколько стихов, сохранившихся с тех самых 70-х годов, но мы хотим познакомить вас с одним его стихотворением, вышедшем в первом поэтическом сборнике «Вполголоса».

      О, русский стих!
      Ты — звон,
      Ты чистый голос
      Колоколов и ратных шлемов.
      Ты,
      Как смолотый,
      Прошедший пламя колос,
      Дитя земли и символ чистоты.
      Как хлеб насущный,
      Собран по крупице
      Янтарной, золотой,
      Ты помогал
      В духовном голоде душой не опуститься,
      Не разменять на мелочь идеал.
      Ты знал года забвенья и молчанья,
      Когда поэтам затыкали рот.
      Но и тогда сквозь стадное мычанье
      Тебя по спискам узнавал народ.

      И в страшный час неизреченной смуты,
      Когда вина не обрела лица,
      О русский стих,
      Ты никогда не путал
      Пророка лик и маску подлеца.
      Ты был живой душой живой России
      И не искал забвенья от забот.
      За муку Правды и Любви —
      Спасибо.
      Спасибо за исповедальный гнёт.

Штрихи к портрету Марка Бента добавили его бывшие студенты и преподаватели Елабужского института. И вот тут, наверное, самое время побывать в гостях у Натальи Александровны Вердеревской. Она до сих пор живёт на улице Молодёжной, где по соседству стоит дом с такой же, как у неё двухкомнатной квартирой, в которой более 40 лет назад справили новоселье Марк Бент и его первая жена Лариса Крымская.

На вечере памяти Марка Бента (воспоминание бывшей студентки)
На вечере памяти Марка Бента (воспоминание бывшей студентки) Фото Л.Пахомовой

На вечере памяти Марка Бента (воспоминание бывшей студентки)

«Марка мы приняли на кафедру по конкурсу, — начала свой рассказ Н.А.Вердеревская. — Тогда институт подбирал кадры таким путём: просто объявлял конкурс и печатал объявление. Как правило, в «Учительской газете», то есть информация была общесоюзной. По его письму было видно, что человек, в общем-то, мало на что надеется.

Я очень хорошо помню своё ощущение, что с самого начала, с самого первого дня Марк был для меня равным. То есть, на кафедру пришёл не тот, кто должен учиться, учиться и учиться, а тот, кто уже может учить других. Между прочим, то же самое можно сказать и о Натане Тамарченко.

У Марка быстро устроилась личная жизнь. По-моему, уже на следующий год они поженились с Ларисой Крымской, а где-то ещё через год удалось выбить им квартиру.

Что я могу ещё вспомнить о Марке? Он был очень сдержанный, очень работящий. И как-то спокойно переносящий трудности и неприятности. Вначале у него и у Ларисы не заладилось с аспирантурой. В этот момент мы встретились с ним в Москве: я откуда-то возвращалась, а он там как раз был. Мы сидели на скамейке в Александровском парке, и я ему сказала, что меня, конечно, весьма беспокоит то, что произошло с Ларисой, но абсолютно не беспокоит то, что происходит с ним. Потому что это всё пройдёт. Я была убеждена, что они с Натаном такие величины, которые превозмогут всё.

Марк был очень эрудированным человеком, но лекции он читал исключительно доступно. Он много занимался со школьными учителями. Одним из первых написал большую статью о Марине Цветаевой. Вообще он во многом представлял лицо нашей кафедры и уважением пользовался громадным.

Я нашла несколько его писем. Они не совсем обычные. Дело в том, что Марк писал всегда только на открытках. Но благодаря очень мелкому почерку они были достаточно содержательными».

Прочитать письма с бисерным почерком Марка Бента Наталья Александровна попросила меня. А сама слушала, захваченная воспоминаниями далёкого и не столь далёкого прошлого.

Первое письмо, датированное 30 июля 1978 года, начинается словами: «Дорогая Наталья Александровна, как Вы уже догадывались, я всё-таки уезжаю…»

Следующее послание, которое пришло в мае 1979 года свидетельствует, что переезд в Челябинск дался Марку Бенту нелегко: «… Сборник с Вашей статьёй видел в Ижевске (в руках), но у меня его нет, рад буду иметь его с Вашим автографом. У меня прошедший год был «урожайным», но «посеяно» всё было раньше, а в этом году ничего особенно серьёзного не предвижу (разве что немецкая статья в Вильнюсе выйдет). Заглядывая в журналы, чувствую, что нужно делать три вида «учёной продукции»: большую работу, текущие статьи для отчёта на кафедре и рецензии (для публикаций). Но, как и Вы (хотя и с меньшими основаниями, так как монографий не писал и докторскую не представлял!), потерял интерес к работе…»

Наталья Александровна Вердеревская
Наталья Александровна Вердеревская Фото Л.Пахомовой

Наталья Александровна Вердеревская

Предновогоднее письмо 1980 года начинается с поздравлений и пожеланий, после которых М.Бент пишет: «Этот год ещё не всё сказа!. В декабре я слёг в больницу с таким примерно диагнозом: «Инфаркта у вас нет, но лучше, если его не будет». Проскучал 11 дней за глотанием таблеток, анализами, процедурами, цветным телевизором и детективными романами. Вчера вышел, а к вечеру всё равно чувствую себя плохо.

Но может быть «это ещё не за мной»?

С дружескими приветами. Ваш Марк».

Далее разрыв между письмами составляет почти десятилетие. Не потому, что М.Бент всё это время ничего не сообщал о себе (по словам Н.А.Вердеревской, примерно раз в полгода они обменивались новостями), а потому что послания, по-видимому, не сохранились. Дата в письме не поставлена. Примерное время написания пришлось определить по открытке, отпечатанной в типографии в 1989 году.

«Дорогая Наталья Александровна! — обращается М.Бент. — Шлю вам свои новогодние поздравления и добрые пожелания на будущий год.

Отрадного он как будто сулит не слишком много: отечество в опасности! КГБ собирается «разобраться» с либералами! партийная мафия вкупе с подпольным бизнесом заняты «первоначальным накоплением». И главное — народ звереет от очередей и безвластья.

У меня ощущение «отката» и «обороны». Вялость и апатия. Но удручает в основном то, что жизнь проходит — и проходит в состоянии бедности, угнетения, несвободы.

Моя младшая дочка пошла в школу (лицей), их в классе 23 человека, все читают и пишут, есть у них английский, а теперь осваивают компьютер.

Но душевного «комфорта» нет, не умею его создавать.

Будьте здоровы.

Ваш Марк».

Примерно в той же тональности письмо от 17 августа 1990 года: «… У меня особых изменений нет: работаю без подъёма, общественными делами не интересуюсь, за приработками не гоняюсь. Новость же (если Вы ещё не знаете) в том, что я стал дедушкой: у Жени (дочери от первого брака — авт.) родилась дочка, назвали Дашенькой, прислали фотографии.

В остальном подтверждаю статистику: уезжают молодые, технократы, медики; пожилые гуманитарии там не нужны. А здесь всё разваливается, все озлоблены, торжествует рэкетиры и дельцы.

Всего Вам хорошего. Ваш М.»

Прошло ещё пять лет и, судя по последнему, найденному Н.А.Вердеревской письму, в жизни М.Бента произошли отрадные изменения:

«Дорогая Наталья Александровна!

Как видите, я пишу «из прекрасного далека». Всё приходит, хотя и слишком поздно. В России, как Вы знаете, надо жить долго. Дюссельдорф — это точка отсчёта (аэропорт и центр земли Сев. Рейн-Вестфалия). Вообще-то я живу в Бохуме, где находится пригласивший меня на летний семинар Рурский университет. Я здесь уже был весной, а теперь нахожусь шестую неделю (последнюю). Помните лозунг хиппи: «Увидеть Амстердам и умереть!»? Я был в Амстердаме. Помните эпиграф у Пушкина: «Я был в Париже. Я начал жить, а не дышать». Я был в Париже, три часа провёл в Лувре и видел статую Марии Стюарт в Люксембургском саду (помните у Бродского: «сюды /забрёл я как-то после ресторана / взглянуть глазами старого барана и т. д.»). Ещё я был в Брюсселе. А также во многих немецких городах между Кобленцем и Мюнстером. На днях совершил сказочную поездку по Рейну. Интересно, чем мне придётся расплачиваться за счастье этого лета? Марк».

— Такого тесного и длительного контакта как с Марком, — сказала Н.А.Вердеревская, — у меня не было ни с кем. Я думаю, что могу по праву считать себя его другом. Он не писал мне только последние полтора года…

Человек всё-таки может и должен кое-чем в своей жизни гордиться… Я написала много научных работ, и эти работы ценились. Я была неплохим преподавателем, но больше всего, чем я горжусь в своей жизни, — это моя кафедра. Вот это я сделала дело! Пятнадцать лет я ею руководила. И это была замечательная кафедра.

      В Челябинске Марку и Майе в Бостоне,
      Натану в Москве и Наташе в Саратове…
      Стремительны годы, как резвые кони,
      И много печали, и мало что радует.

      В Коломне и Туле, где Люда и Саша,
      В степях Ставрополья, в предгорьях Алтая —
      По свету разбросана кафедра наша,
      Когда-то весёлая и молодая.

      Мы жили отважно, мы яростно спорили,
      Мы были творцами Великого Мига,
      Мы в наших обшарпанных аудиториях
      Ловили дыхание огромного мира.

      Мы шли наобум, спотыкаясь и пробуя.
      Везло: обходили капканы и мины.
      Нам наш обиход представлялся окопами,
      В которых солдаты ждут штурма вершины.

      Потом уходили: в Елабуге тесно —
      Гнездо покидают птенцы оперённые.
      Другим оставляли неспетые песни,
      Места в общежитье и улицы сонные.

      Всё честно. Всё правильно. Всё по серьёзному.
      Кому оленихой, кому-то и зубрами.
      Но зимней Елабуги окна морозные
      Навеки останутся в сердце зазубриной.

      И снова ничто неизвестно заранее,
      И снова нас мучат вопросы проклятые.
      И снова мы вместе — в воспоминаниях —
      В каморке под номером семьдесят пятая.

      Олегу в Варшаве и Майе в Бостоне,
      Любаше и Розе в извечной Елабуге…
      Столетья бредут, как усталые кони,
      А кое-кого мы уже и оплакали.

Марка оплакали, Натана оплакали. Но когда я писала это стихотворение, они ещё были живы. С Натаном нам даже довелось встретиться в Елабуге в 2010 году, когда он приезжал на Цветаевские чтения.

Ещё один елабужанин — Алексей Куклин — познакомился с Марком Бентом в 1975 году, наслышавшись о нём от Евгения Поспелова. Представьте такую картину: подходит к преподавателю в интситуте15-летний мальчишка и говорит: «Я хочу с вами познакомиться». Но самое интересное, что Марк Бент, который со всеми старался держать дистанцию, не только не отшил юного школяра, а даже пригласил бывать у них и пользоваться домашней библиотекой, где можно было взять почитать Цветаеву и Пастернака, Ахматову и Гумилёва, различных зарубежных писателей. Пару раз М.Бент сам заглянул в гости к Алексею. С этого и начался наш разговор с А.Куклиным:

Алексей Куклин
Алексей Куклин Фото Л.Пахомовой

Алексей Куклин

— Оглядываясь назад, как ты считаешь, чем ты мог расположить его к себе?

— Я не скрывал своих антисоветских взглядов и, думаю, что Марк во мне увидел в какой-то мере себя — того 19-летнего, который демонстративно пошёл против системы, отказавшись голосовать на выборах. И не оттолкнул, а в общем-то поддерживал общение со мной. Выглядел он тогда довольно молодо. Вот говорят, что он ходил в костюме, а я помню его в клетчатой ковбойке и джинсах. Этот молодёжный стиль одежды при его худобе и подвижности, а также неопределённом по возрасту лице в роговых с тёмной оправой очках, видимо, стирали для меня возрастные границы. Я никогда не спрашивал, сколько ему лет. Он как-то сам обмолвился, что раза в два старше меня. А, оказывается, разница между нами была в 23 года.

— Какое влияние оказал на тебя Марк Бент?

— Не думаю, что он на меня как-то особенно повлиял: я человек по темпераменту совершенно другой. Но он открыл мне ряд авторов, которые на меня, действительно, сильно повлияли. В первую очередь, это — Герман Гессе и Томас Манн.

Гессе — автор двух романов, которые имели эпохальное значение не только для немецкой, но и для европейской литературы ХХ века. Это роман конца 20-х годов «Степной волк», который у нас на русском языке появился через полстолетие. И интеллектуальный роман «Игра в бисер». Можно сказать, что в «Степном волке» Гессе совершил художественное открытие, создав образ европейского — здесь нельзя сказать интеллигента, не было в Европе интеллигенции, — европейского интеллектуала межвоенной эпохи. Во многом Гессе оказался предтечей экзистенциализма как в философии, так и в литературе. Он создал, точнее — увидел и зафиксировал образ, тип, из которого потом выросли и Сартр, и в ещё большей мере Альбер Камю, а также многие другие. Оба названные — французы, один философ экзистенциалист, другой писатель экзистенциалист.

— Пожалуйста, поясни этот термин.

— Экзистенциализм — очень сложное, многогранное понятие, но, если попытаться сказать коротко, — это попытка осмыслить европейским интеллектом человека послевоенной поры в мире без Бога. Человека, не умеющего найти контактов с другими людьми, бесконечно одинокого, пытающегося понять смысл и своего существования, и этого обезбоженного мира.

— Что ты имеешь в виду, утверждая, что Марка Бента можно понять только в контексте литературы?

— Я сказал это после того, как посмотрел размещённое в интернете интервью, взятое у него по случаю 60-летнего юбилея. Видеоряд был разбит тематическими отрывками, один из которых назывался «Одинокий скиталец». Здесь, на мой взгляд, Марк Бент принимает на себя образ «степного волка», Гарри Галлера — героя романа Гессе. Он ему комфортен, он соответствует его внутреннему самоощущению. Во многом подобная самоидентификация продиктована чем-то очень личным, то есть какой-то его глубинной некоммуникабельностью. С другой стороны он и был в Советском Союзе эдаким «степным волком». Это название, которое Герман Гессе использовал в качестве метафоры, восходит к вымершему европейскому степному волку, который не был стайным животным. Во всяком случае, если не ошибаюсь, такое пояснение в романе дает сам Гарри Галлер. Эти волки жили либо в одиночку, либо парами. И хотя Марк Бент называет себя не «степным волком», а немного иначе — «одиноким скитальцем»…

— Смысл остаётся примерно тот же.

— Да. Кроме Гессе, как мне кажется, на него очень сильно по-человечески повлияли Томас Манн и Генрих Клейст. Марк ведь писал по Клейсту кандидатскую диссертацию и читал его не в переводе, а в подлиннике. Самое крупное произведение Клейста — повесть «Михаэль Кольхаас». Я думаю, что Марк её не просто прочитал, а глубоко пережил. Этот текст до сих пор совершенно чужд российскому сознанию. То есть можно понять сюжет, персонажей, но что стоит за всем этим на уровне ментальности, на уровне повседневных человеческих привычек и реакций — того, что не проговаривается, но понятно всем, живущим в данной среде, это для российского сознания — неусвояемо. Повесть Клейста открывает непроходимый барьер между Европой и Россией. О чём она? О верховенстве закона над всем и над всеми. Думаю, изучая Клейста, Марк ещё во времена Союза понял, какая непреодолимая бездна лежит между нами и Европой.

Томас Манн на него, безусловно, гигантское влияние оказал. И Гёте. По-сути, Манн своим романом «Доктор Фаустус» и рядом статей утверждает очень простую вещь: Гёте заканчивается Гитлером. То есть, вся высокая культура Германии неизбежно вела к нацизму. Там попросту не было другого пути, это — как коридор, из которого не выйти. Вывод, конечно, страшный. Но Германия этим переболела, а вот мы прошли мимо, не желая признавать в своей истории аналогичных вещей…

Литература, воспринимаемая не как досуговое чтение, а переживаемая как некий важный жизненный акт, неизбежно влияет на наше восприятие и видение мира. Марк сторонился реальной жизни, он ушёл в виртуальное пространство литературы. Здесь есть и плюсы, и минусы, но это — его судьба. И тут уместно ещё добавить, что быть германистом в Советском Союзе (а он не только кандидатскую по Клейсту, но и докторскую посвятил немецким романтикам), значит, находится в совершенной внутренней эмиграции.

Правда, как всякий зарубежник, преподающий в провинциальном вузе, будь то Елабуга или Челябинск, он, конечно, не замыкался на германистике, а читал курсы иностранной литературы от Гомера до ХХ века включительно.

Для Елабуги 70-х годов Марк Бент был фигурой до крайности необычной. Он был не интеллигентом в российском понимании, а европейским интеллектуалом высокого уровня. Но интеллектуалом провинциальным. Он сам выбрал этот путь, хотя, я думаю, прекрасно понимал, что живёт в империи, где настоящая «игра в бисер» идёт только в столицах. А в провинции он был неизбежно обречён на одиночество…

* * *

Жизнь каждого человека делится на внешнюю и внутреннюю. Внешняя жизнь Марка Бента складывалась сравнительно удачно: юношеский нонконформизм не помешал ему добиться высоких научных степеней, а также признания в стране и за рубежом. А вот внутренняя его жизнь была исполнена страданий и томления духа.

Но ведь со смертью жизнь не кончается…


в начало


Наверх страницы На главную Написать письмоПосетителям сайта: информация и помощь Вниз страницы