Министерство культуры Республики Татарстан

Контакты •  Карта сайта •  Гостевая книга •  Поиск по сайту •  Ссылки

Офис Елабужского государственного музея-заповедника
Диана Кан

ГлавнаяБиблиотека Серебряного векаСоздатели своих миров

Библиотека Серебряного века

11.01.2015

Создатели своих миров

Людмила Пахомова журналист ЕГМЗ

Последней творческой встречей в минувшем 2014 году завсегдатаи литературной гостиной Библиотеки Серебряного века Елабужского государственного музея-заповедника были обязаны празднованию пятилетия журнала «Аргамак-Татарстан». Оно проходило накануне в Набережных Челнах, а на следующий день главный редактор журнала Николай Алешков не преминул привезти в Елабугу приехавших на торжество именитых гостей — прозаика Владимира Карпова и поэтессу Диану Кан.

Все два с половиной часа, пока длилась эта встреча, они поочерёдно отвечали на вопросы, заготовленные, главным образом, заведующим библиотекой Андреем Ивановым. Они касались и жизни, и творчества, и литературных пристрастий. А чтобы каждый из главных героев вечера предстал более цельно, мы разделили вопросы и ответы, заданные Диане Кан и Владимиру Карпову.


Андрей Иванов и Николай Алешков
Андрей Иванов и Николай Алешков Фото Л.Пахомовой

Андрей Иванов и Николай Алешков

— Диана Елисеевна, как вы относитесь к тому, что строчки вашего стихотворения без указания авторства пошли гулять по просторам России?

— Сначала поясню, в чём дело. Приблизительно год назад мы с одним знакомым гуляли по самарскому Арбату. Я, как всегда, рассматривала женские украшения, когда он вдруг сказал, показывая на декоративную тарелку: «Что-то стихи знакомые». Я читаю:

      «...Восстал былинной крепостью
      Самара-городок.

      Он пахотными весями
      в степную землю врос —
      Святителя Алексия
      пророчество сбылось!»

Думаю: «Так это же мои стихи!» — хотя автора там нет. Хотела уже крикнуть: «Стоп, это мои стихи!» Но потом вспомнила одну историю, рассказанную известным писателем Владимиром Николаевичем Крупиным. Однажды он ехал в метро и увидел девушку, которая читала его книгу. Он подошёл к ней и говорит: «Девушка, эту книгу вообще-то я написал». Она посмотрела на него и отвечает: «Похмелись, дядя!» Словом, купила я эту тарелку и повесила дома на стену. А когда мне стали советовать потребовать деньги за нарушение авторских прав, я сказала, что ничем подобным заниматься не буду. Во-первых, пускай хотя бы в такой форме расходятся стихи. А, во-вторых, я сама с юности, когда много и без разбора читала, помню немало таких стихов, чьих авторов давно забыла. И считаю, что они принадлежат мне, поскольку они стали частью меня.

Диана Кан
Диана Кан Фото Л.Пахомовой

Диана Кан

— А не могли бы вы прочитать нам своё стихотворение.

— Недавно я написала про Цветаеву:

      Плакучие берёзы справа,
      Кровавые рябины слева
      Твердят: «Марина, вы не правы...»
      Себе Марина — королева!

      Пеннорождённая, морская
      В стихии тесной пресноводной
      Обречена была такая
      На смерть, чтоб снова стать свободной.

      Ты канула, — о, если б в море!
      Прощай прикамское приволье.
      Но это горе, всё не горе —
      Лирическое своеволье.

      Не горе, что не пожелала
      Дурной эпохи стать служанкой,
      А горе, горе, что не стала
      Елабужанкой и волжанкой.

      А горе то, что не воспела
      Как только б ты сумела — Волгу.
      За всех, кто за избытком дела
      Века ей верил втихомолку.

      Неукротимые напевы
      Шального волжского прибоя,
      Непризнанная королева,
      Ты унесла навек с собою.

Хочу сказать, что в своё время, узнав о том, какой страшной смертью умерла Цветаева, и о её противоречивой натуре, я вполне сознательно отстранилась от неё и её творчества. Я и сама женщина такая — немного своевольная, поэтому поняла: если пойду по тому же пути, то ничем хорошим это не кончится. Но я всегда знала, что когда-нибудь с Цветаевой пересекусь. Это произошло в 2014 году, когда я трижды побывала в Елабуге, из них один раз — на Международных Цветаевских чтениях. Для меня этот город всегда ассоциировался с трагической гибелью Цветаевой. Он как будто носил на себе клеймо. А сейчас я очень благодарна тому, что он открылся мне совсем другим, развеял все страхи.

— Чего вы сторонница: чтобы с вашими стихами знакомились по книгам или по интернету?

— Я считаю, что сначала пусть читают в интернете. Но книга должна быть обязательно, причём, — красиво изданная. Помню, у одного из своих сборников я сделала цветную обложку, хотя с простой обложкой можно было выпустить больший тираж. Знакомые писатели говорили мне по этому поводу: «Не важно, какая будет книга, главное — стихи хорошие». Я с этим не согласна.

Диана Кан с поэтессой Натальей Вердеревской
Диана Кан с поэтессой Натальей Вердеревской Фото Л.Пахомовой

Диана Кан с поэтессой Натальей Вердеревской

— Представьте, что вас вдруг лишили поэтического дара. Чем бы вы тогда заполнили освободившееся духовное пространство?

— Общением с интересными людьми. А по поводу «лишили»... Вы знаете, иногда думаешь, что лучше бы лишили. Когда я стала готовить к публикации рукопись своей последней книги и перечитала все стихи, то вдруг поняла: обо всём том, что произошло негативного в моей жизни, я, оказывается, уже заранее написала. После этого я стала относиться к поэзии с какой-то даже опаской. Но, как сказал Николай Рубцов: «О чём писать? На то не наша воля!» Да, не наша. И я думаю теперь, что стихи — это не то, что мы пишем, а то, что пишет нас. Откуда что берётся — это тоже вопрос. До 19 лет я стихов не писала. А когда переехала со своей азиатской родины в Оренбург, то такое началось! Было ощущение, что 24 часа в сутки в голове крутятся какие-то строчки. Я даже всерьёз подумывала о том, чтобы к психиатру сходить.

— Считается, что имя накладывает отпечаток на жизнь человека. Вы ощущаете это в своём имени, родоначальницей которого является богиня охоты?

— Охоту типа той, где есть жертвы и кровь, я не люблю. А вообще это слово имеет для меня более широкое значение, как охота жить. Когда у человека пропадает это желание, у него начинаются болезни, и он, в конце концов, умирает.

— У вас есть какие-то увлечения?

— Я очень люблю музыку. Правда, довольно долго не воспринимала рок. До тех пор, пока не съездила с дочерью на проходивший у нас в Самаре фестиваль «Рок над Волгой». Поехала, потому что отправить её было не с кем, а отпустить 17–летнего ребёнка туда, где, как я думала, соберутся одни отморозки и маргиналы, конечно же, не решилась. Вопреки ожиданиям, я увидела там много взрослых нормальных, адекватных людей. И, главное, всем всё так нравится! Я сижу на поляне, где собралось 600 тысяч человек, и только мне одной не нравится. Думаю, что-то со мной не так. Стала вслушиваться. И до меня дошло, почему молодёжь тянется к року. Он будит в человеке желание жить. Жить с азартом.

Поэты и прозаики
Поэты и прозаики Фото Л.Пахомовой

Поэты и прозаики

— Представьте, что вы находитесь сейчас на том самом фестивале перед шестисоттысячной аудиторией. И вам предоставлена возможность прочитать одно–единственное стихотворение.

— Мне кажется, что там стоило бы прочитать хулиганские стихи Есенина. Кстати, рокеры его уважают и активно исполняют песни на его стихи.

— А что бы вы выбрали из своего творчества?

— Казачьи стихи.

— Можно их услышать?

— Конечно:

      Первый тост за бабушку Гугниху
      Возгласит станичный атаман,
      Прямо в глотку опрокинув лихо
      Свой граненый, словно штык, стакан.

      За Гугниху на седом Яике
      Пьют по первой испокон веков...
      Кто не знает бабушки Гугнихи,
      Тот не из яицких казаков!

      Если нас по полю брани носит
      С вострой шашкой на коне лихом,
      И подкова удалая косит
      Поле, что засеяно свинцом,

      Не рыданья жён, сестёр стенанья,
      Слёзы помертвелых матерей —
      Бабушки Гугнихи заклинанья
      До степных небес дойдут скорей.

      Сдержанно, торжественно и тихо
      В небесах за правнуков своих
      Хмурая суровая Гугниха
      Денно-нощно молит всех святых.

      За Гугниху! — и никак иначе —
      С лезвия клинка казаче пьёт...
      Потому что вольный род казачий
      От Гугнихи-бабушки идёт.

— Существует миф, что поэты поэтов не читают, ну, кроме общепризнанной классики. Так ли это?

— Да нет, наоборот. Я, к примеру, очень пристально читаю современников. Особенно интересно бывает знакомиться с творчеством расхваленных поэтов. Бывает, вознесут кого-то до небес, а через несколько лет о нём ни слуху, ни духу. Я обычно не ошибаюсь, когда думаю, что из этой речки Волги не будет.

— А что вы ещё читаете?

— Разные вещи. Обычно нескольких авторов параллельно. Когда одна книга надоедает, откладываю и берусь за другую. Читаю много литературной критики, нравятся книги западных психологов. Из любимых авторов постоянно читаю Габриэля Маркеса и Михаила Шолохова. Считаю их уникальными писателями двадцатого века, сумевшими создать эпос своего народа.


Диана Кан
Диана Кан Фото Л.Пахомовой

Диана Кан

— Владимир Александрович, судя по интернету, вас часто путают с другим Карповым — Владимиром Васильевичем.

— Это — пожизненно. Хотя в творчестве мы совершенно разные, да и во всём остальном тоже. Он прошёл Великую Отечественную войну, был Героем Советского Союза, занимал высокие должности. Владимир Васильевич был хороший документалист, хотя в советское время документалистику особо не читали. А сейчас, например, его книга про Сталина «Генералиссимус» переиздаётся какими-то страшными тиражами. Меня познакомил с ним Виктор Петрович Астафьев в 1984 году. Мы встретились на Арбате. Он направлялся в «Новый мир», где Владимир Васильевич был главным редактором, и взял меня с собой.

— Одна из ваших повестей была опубликована под двумя названиями. Почему это произошло?

— Я написал эту повесть достаточно давно, после первой моей публикации в «Нашем современнике» в 1978 году. Представьте молодого человека, которому 26 лет, и вдруг в таком известном журнале выходят три его рассказа. Это было большое событие. И сразу же в первом номере за 1979 год пошла другая публикация — повесть «Вилась верёвочка». Так назвал её, даже не спрашивая меня, главный редактор Викулов. Сам же я послал её в журнал под названием «Свет своего я». Может быть, это звучало претенциозно, но мне в этой вещи важно было выразить мысль о жизни по своему «я». Потому что всё, что происходит с героями повести, строится на системе подавления, зависимости от кого-то и, в конечном счёте, жизни не по своему «я». От названия «Вилась верёвочка» веяло какой-то детективщиной и оно мне очень не нравилось. Потом, когда я жил в Чебоксарах и там выходила эта повесть, я озаглавил её «По течению». Позднее эта вещь публиковалась ещё десятки раз в разных журналах и сборниках. Я вернул ей название «Вилась верёвочка». Во-первых, потому что приобрёл известность и признательность у читателей именно благодаря её публикации в «Нашем современнике», который в ту пору можно было встретить везде. А, во-вторых, мне и самому стало со временем нравиться это название. Я даже подумал однажды, что Викулов-то, может быть, был прав.

Владимир Карпов
Владимир Карпов Фото Л.Пахомовой

Владимир Карпов

Там история такая: пятнадцатилетние ребята со своим главарём, которому двадцать четыре года, обворовали где-то в деревне магазин и уплывают оттуда по реке. У них был моторный катер, но он не завёлся. Рядом — лодка, они в неё быстренько садятся, но весёл нет. Гребут какой-то дощечкой и руками. А, в общем–то, лодка плывёт по течению. И тут между ребятами и их главарём Хысем разыгрывается страшный конфликт. Потому что он их унижает, делает из них послушных рабов, но при этом пускает в ход демагогию. Он всегда говорит: «Да это ради вас, ради добра, ради того, что мы друзья, что у нас единство». Он взывает к высшим ценностям, которые для него самого не существуют, он живёт по другим законам.

Сегодня, к сожалению, такое встречается на каждом углу. Может быть чинный офис с гладкими ребятами. Заходишь внутрь, а там — этот Хысь! С прекрасными манерами... А он всех подавил, все вздрагивают от одного его движения.

В сюжет повести я вписал случай, который произошёл в детстве в моём родном Бийске. Приехал туда мальчишка, маленький такой, страшненький, но он всегда с ножичком ходил и всех пацанов тыкал. Всю округу терроризировал. А иной раз заплачет и так это умилительно, ведь он тогда намного старше нас был. Но при первом же удобном случае — тык тебя ножичком. И так вот убили его парнишки топором, как у меня в повести описано.

Включил я в эту вещь и то, что когда-то сам пережил, когда учился в Театральном институте в Ленинграде. В те годы каждый провинциал, который попадал в столицу, не мог избежать каких-то насмешек, унижения. Они ещё более усугублялись, если рядом оказывался человек, способный подавлять.

Помню, как я пережил моменты этого подавления, этого желания не быть самим собой. Как я сидел и мучительно, до конца прочитывал Кафку, Джойса, Пруста. Как всё дальше отходил от своего родного, от того, что любил, начинал ходить в другой одежде, менять внешность, старался стать другим! Пока однажды вдруг не ощутил сладость прозрения: «Господи! Да я же с Алтая, я силён своим родом, своей физической и внутренней духовной данностью!» Эти переживания я вписал в свою повесть. Казалось бы, я никого там не убиваю. Но внутренне я, конечно, поднял топор и разделался с теми людьми, которые уводили меня от себя самого.

На творческой встрече
На творческой встрече Фото Л.Пахомовой

На творческой встрече

— А как вы относитесь к проблеме шаманизма?

— Этот вопрос задал в рассказе Шукшина «Срезал» герой-демагог приезжим гостям-учёным. У меня же написан роман о Якутии, об алмазах и алмазниках. Называется «Танец единения душ». Действие происходит там, где действительно живут шаманы. Для меня это, прежде всего, поэтический образ, который принадлежит Северу, Якутии, тайге. А проблема? Сейчас, наверное, она заключается в том, что куча людей стала просто придуриваться, объявляя себя шаманами. Не только в Якутии, но и на Алтае, в Хакассии.

— В последнем номере журнала «Аргамак-Татарстан» в рубрике «Возвращение Крыма» опубликован ваш рассказ «Так решил Тимофей». Что это: сочинение на злобу дня или...

— Это совершенно уникальная история, думаю, для Крыма единственная, и случилась она с моей внучкой Настей. Она необыкновенно красива: высокая, смуглая, темноволосая, с большими глазами. Не случайно ей постоянно совали какие-то визитки, приглашали то в фотоагентства, то на показ моделей, то на телешоу. Думаю, если бы она вышла на подиумы, то могла бы стать мисс Москвы или даже России. При этом она очень добрая, простая и даже застенчивая. И вот эта Настя после 10 класса приехала летом в Феодосию (где у меня есть небольшая квартира) и встретила там Колю. А он — пониже её ростом, тоненький, худенький, правда, симпатичный. Но всё равно по сравнению с ней какой-то мелковатый, ну, не пара, словом. Сначала я удивлялся: «Чего она с Колей-то с этим?» Потом гляжу, а она просто уже влюбляется в него!

Я сам подолгу живу в Феодосии в Крыму и у меня к южным молодым людям сложилось не очень хорошее отношение: насмотрелся и на пьяниц, и на наркоманов, и на альфонсов. Я её давай убеждать: «Да ты что, разве можно с феодосийским парнем...» Все мои увещевания закончились тем, что она уехала домой и вместо того, чтобы готовиться к ЕГЭ, общалась с Колей по скайпу.

Правда, один раз всё же вышла на подиум. В длинном платье, не Настя — царица. Но Коля сказал: «Чтобы больше этого не было». И что вы думаете? Ей там деньги предлагают, а она больше никуда не пошла. После одиннадцатого класса вместо того, чтобы поступать в хорошие институты, подала документы на заочное отделение университета культуры и уехала к Коле. Потом там в Феодосии была свадьба. Вскоре она забеременела. А тут начались события на Украине, в Крыму. Мы переживаем, зовём их в Москву. Но куда там! И вот рождается Тимофей... В общем, обо всём этом мой рассказ, но лучше его прочитать самим.

Театральный институт тоже пригождается
Театральный институт тоже пригождается Фото Л.Пахомовой

Театральный институт тоже пригождается

— Разъясните, пожалуйста, путаницу по поводу фильма «Тайны Чингизхана». Одни пишут в интернете, что он снят по вашему сценарию, другие — по роману, третьи, что чуть ли не вы его снимали и играли в ролях.

— Я, действительно, написал для этого фильма сценарий по роману якутского писателя Николая Лугинова «По велению Чингизхана». Но в титрах, как это нередко бывает, указано много соавторов. Хотя я уже и не претендую на этот сценарий, потому что режиссёр пригласил столько консультантов и доработчиков, и они так изуродовали его, что, я думаю, фильм по большому счёту не получился.

У меня был сюжет, были характеры, а они из одного места вырвали кусок, из другого... Потом всё это насытили какой-то якобы мифологией. Постоянно идут какие-то образы Востока, камни, обращения: «О, боги! О, небо! О, боги! О, небо!», которых у меня вообще-то нет. Они ж теперь все такие большие востоковеды, знатоки истин. А я кто? Русский человек! Разве может русский человек знать Восток, Монголию? Хотя именно мой сценарий победил на конкурсе в Монголии.

— Если бы у вас сейчас появилась возможность, то какое своё произведение вы бы экранизировали?

—«Малинку», свой последний недавний роман. Он достаточно большой, но, как говорят, читается легко. Вообще на его основе можно снять не один фильм про разные женские судьбы, потому что роман многосюжетный. Там столько всего разного и мне кажется, что в нём я наиболее полно выразил себя.

Звучит очередной вопрос
Звучит очередной вопрос Фото Л.Пахомовой

Звучит очередной вопрос

— Вы назвали вашего тёзку Владимира Карпова документалистом. Но ведь и в основе ваших произведений почти всегда лежат не выдуманные, а вполне конкретные факты и события автобиографического характера. Получается, вы тоже в какой-то степени документалист?

— Я бы так не сказал. Потому что описывая тот или иной реальный случай, я могу что-то прибавить, что-то убавить, ввести новых персонажей, сузить временные рамки, нафантазировать сцены, которых не видел, наконец, приврать для сладости. Так что всё это очень далеко от документальности.

— Владимир Александрович, что в вашей жизни было самым главным?

— Всё самое главное связано с моей матерью. Отчасти она выписана в повести «Двое на голой земле», по которой в девяностом году был снят фильм с одноимённым названием. Но как-то вот до сих пор ничего более значительного не рождается. Она родила меня в 38 лет и растила одна. Закончила два класса ликбеза. Практически не умела писать: буквы писала вместе, а слова — слитно. Всю жизнь работала поваром, но какого-то самого высокого разряда. Была даже завпроизводством в столовой. Помню, что матери постоянно приходиломь сдавать какие-то экзамены. А так как читала она с трудом, то перед каждым экзаменом ей читала вслух поваренную книгу наша молодая родственница. И вот такая неграмотная женщина из деревни обладала удивительным человеческим тактом! Я ни разу не слышал, чтобы она закричала или заругалась. И я уверен, появись она где-нибудь в обществе, её сочли бы какой-то очень интеллигентной, образованной женщиной. Она была такая тонкая, всегда держалась с достоинством. Умница ко всему прочему.

Помню в пятом классе, когда я шёл по морозу, меня окружили большие пацаны и то ли сняли, то ли заставили отдать варежки. Прихожу домой, замерзший, она спрашивает: «Где у тебя варежки-то?» Я говорю: «Мамочка! (Я её так звал. Это у нас старообрядческое, если кто знает: матерей зовут «мамочками», а бабушек или, у кого их нет, старших тёток называют «мамами»). Мамочка! Отобрали варежки большие пацаны!» Голос такой жалостливый, думаю, она меня сейчас пожалеет. А мать смотрит на меня и так просто говорит: «Ну и что же, ты так и будешь варежки отдавать по жизни?» Мне так стыдно стало! Нет, не одобрила она меня, не пожалела. Понял я: варежки отдавать не надо, надо за них биться. То есть она предложила мне выбор другого порядка — более опасный на наших улицах, более страшный. Но это и было воспитание.

Владимир Карпов
Владимир Карпов Фото Л.Пахомовой

Владимир Карпов

— Этимология вашего имени восходит к значению «владеющий миром». Каким миром владеете вы?

— Во-первых, я же писатель, автор, я всем миром владею. В романе «Малинка», который, кроме всего прочего, повествует о деторождении, мне, можно сказать, пришлось спуститься в глубины Вселенной, где происходит зачатие. Это и физиологический процесс и в то же время глубоко духовный. Когда Вселенная вдруг выдыхает дитя — человеческую душу. Это вообще какое-то невероятное чудо!

Вот человек, делая стул, заботиться о том, чтобы он был красивый: подбирает древесину, форму... И мы чувствуем, когда стул сделан с любовью. Но зачастую люди, делающие ребёнка, не заботятся о том, чтобы подобрать себе подходящую пару, не думают, а любовь ли ими движет. Всё это, я считаю, отражается на рождении ребёнка, на его жизни, душе...

Во-вторых, любой художник как бы претендует на роль творца, создающего свои миры.

А, в-третьих, у меня большая семья, много детей. Последней дочери четыре года. Помню, как я мучительно выбирал её имя, а назвал так, как никогда и не думал! Проснулся однажды ночью, и оно вдруг пришло, я разбудил жену и говорю: «Василиса, Василиса она должна быть».

Жена у меня на госслужбе, с утра до вечера на работе. Поэтому с ребёнком постоянно я. Увожу её в садик, забираю. Летом мы вдвоём подолгу живём в Феодосии. И сейчас передо мной как на ладони открыт удивительный мир ребёнка. Думаю, что когда-нибудь я напишу и о нём.

Владимир Карпов с елабужанкой Светланой Пивкиной
Владимир Карпов с елабужанкой Светланой Пивкиной Фото Л.Пахомовой

Владимир Карпов с елабужанкой Светланой Пивкиной

— Существует ли какой-то секрет вашего мастерства?

— Что-то, очевидно, было заложено во мне изначально, потому что в Литинституте я не учился. Правда, закончил Театральный институт, где была хорошая школа погружения в характеры. И надо было только облечь это в слова. А они рождались как-то сами собой.

Вообще же мой секрет мастерства очень прост: это — внутреннее состояние, когда вдруг кажется, что твоя жизнь совершенно ничем не подтверждена. Я вот на радио готовлю программу о выдающихся людях русской истории. Она называется «Национальный герой». Сделал уже целую энциклопедию. Но для меня этого мало. Ну, прозвучало там что-то на радио, а удовлетворения всё равно нет.

В девяностые годы я решил, что литературы не будет вообще: никто не будет писать, ничего не будет востребовано. Я всё бросил и, по–моему, лет семь ничего не писал. А потом то ли к Астафьеву съездил в девяносто шестом году, то ли что-то уже накопилось и я написал три рассказа, которые были опубликованы в журнале «Москва».

В то время я работал в телерадиокомпании «Мир», готовил передачи на тему евразийской концепции. Мне приходили пачки писем её сторонников и противников. Но не было ни одного, в котором бы спросили лично меня, о чём я думаю, переживаю? А тут вышли эти рассказы и ко мне сразу же подошли два человека, смотри-ка, говорят, как у тебя сильно вот эта сцена описана, какая боль в этих людях, как хорошо ты рассказал о доме, о твоей родине... То есть, их задело за живое то, что было исключительно моё, что вылилось из меня. Там рассказик был такой, назвался «Хлеб нищего». Он почти документальный. Мне, действительно, в церкви в Бийске нищий подал булку хлеба. А ночью я пришёл к родственникам. Они там пьют горькую и ведут разговоры: что друга посадили; у сына нет ботинок, чтобы можно было пойти подломить ларёк.

В холодильнике у них мышь повесилась. На столе бутылка и комок соли. Когда мой герой утром уезжает, то он не обнаруживает в сумке булки хлеба. Сначала ему становится горько. Он принял этот хлеб как святыню, думал, нарежет его, накормит своих детей, и вольются в них силы небесные. А потом вдруг его озарило: нищий-то не ему дал хлеб, а тому, кому он был, действительно, нужен, у кого на закуску была только соль.

А возвращаясь к секрету мастерства, скажу ещё, что он заключается и в том, чтобы писать о своём — выношенном и выстраданном.

Владимир Карпов с прозаиком и драматургом Александром Ворониным
Владимир Карпов с прозаиком и драматургом Александром Ворониным Фото Л.Пахомовой

Владимир Карпов с прозаиком и драматургом Александром Ворониным


в начало


Наверх страницы На главную Написать письмоПосетителям сайта: информация и помощь Вниз страницы